Помимо перечисленных уроков девушки учились также
танцам, музыке, рукоделию и умению держаться в обществе. Во многих школах в
качестве тестирования перед приемом давалось задание пришить пуговицу или
обметать петлю. Однако подобная картина наблюдалась только в Англии. Русские и
немецкие девушки были гораздо более образованными и знали прекрасно три-четыре
языка, а во Франции девушки были и более изысканны в манерах поведения.

Как трудно сейчас нашему свободомыслящему поколению,
практически не подвластному общественному мнению, понять, что всего лишь
немногим более ста лет назад именно это мнение определяло судьбу человека,
особенно девушек. Также невозможно для поколения, выросшего вне сословных и
классовых границ, представить мир, в котором на каждом шагу вставали
непреодолимые ограничения и преграды, Девушкам из хороших семей никогда не
разрешалось оставаться наедине с мужчиной, даже на несколько минут в гостиной их
собственного дома. В обществе были убеждены, что стоит мужчине оказаться наедине
с девушкой, как он тут же будет ее домогаться. Таковы были условности того
времени. Мужчины зачемодились в поиске жертвы и
добычи, а девушки ограждались от желавших сорвать цветок невинности.

Жена должна была слушаться и подчиняться мужу во всем,
так же как и дети. Мужчина же должен быть сильным, решительным, деловым и
справедливым, поскольку на нем лежала ответственность за всю семью. Вот пример
идеальной женщины: «Было что-то необъяснимо нежное в ее образе. Я никогда не
позволю себе повысить голоса или просто заговорить с ней громко и быстро, боясь
испугать ее и причинить боль! Такой нежный цветок должен питаться только
любовью!»

Нежность, молчание, неосведомленность о жизни были
типичными чертами идеальной невесты. Если девушка много читала и, не дай бог, не
пособия по этикету, не религиозную или классическую литературу, не биографии
известных художников и музыкантов или другие приличные издания, если у нее в
руках видели книгу Дарвина «О происхождении видов» или подобные научные
произведения, то это выглядело так же плохо в глазах общества, как если бы она
была замечена в чтении французского романа. Ведь умная жена, начитавшись
подобной «гадости», стала бы высказывать мужу идеи, и он не только бы чувствовал
себя глупее ее, но и не смог бы держать ее в узде.

До 17—18 лет девушки считались невидимками. Они
присутствовали на вечеринках, но не имели права слова сказать, пока к ним
кто-нибудь не обращался. Да и тогда их ответы должны быть очень краткими. В них
как бы закладывалось понимание, что девушку заметили только из вежливости.
Родители продолжали одевать дочерей в всё
равноожие простые платья, чтобы они не привлекали к себе внимания
женихов, предназначавшихся для их старших сестер. Никто не смел перепрыгнуть
свою очередь, как это случилось с младшей сестрой Элизы Беннет в романе Джейн
Остин «Гордость и предубеждение». Когда же наконец наступал их час, все внимание
разом обращалось на распустившийся цветок, родители одевали девушку во все
лучшее, чтобы она заняла достойное место среди первых невест страны и смогла
привлечь внимание выгодных женихов.

Многие девушки стремились замуж только из-за того, что
они считали худшим из зол собственную мать, говорящую, что некрасиво сидеть,
положив ногу на ногу. Они на самом деле не имели никакого понятия о жизни, и это
считалось их большим достоинством. Опытность рассматривалась как дурной тон и
почти приравнивалась к дурной репутации. Ни один мужчина не хотел бы жениться на
девушке со смелым, как считалось, дерзким взглядом на жизнь.

Какой контраст с эффектными дамами, одевавшимися в
лучшие наряды, выезжавшими в лучших экипажах, весело и раскованно принимавшими
гостей в богато обставленных домах. Когда матери выходили на улицу вместе со
своими дочерьми, то, во избежание объяснений кто эти красивые дамы, заставляли
девушек отворачиваться. Об этой «тайной» стороне жизни юная леди не должна была
знать ничего. Тем большим ударом было для нее, когда после замужества она
обнаруживала, что неинтересна своему супругу и он предпочитает проводить время в
обществе подобных кокоток. Вот как описывает их журналист «Дейл и
Телеграф»:

«Я засмотрелся сильфидами, когда они летели или плыли
в своих восхитительных костюмах для выездов и опьяняюще прекрасных шляпках,
некоторые в бобровых охотничьих с развевающимися вуалями, другие в кокетливых
кавалерских с зелеными перьями. И пока эта великолепная кавалькада проезжала
мимо, озорник ветер слегка приподнял их юбочки, обнажая маленькие, облегавшие
ножку сапожки, с военным каблучком, или обтягивающие брючки для верховой
езды».



Сколько
волнения при виде одетых ножек, гораздо более, чем теперь при виде
раздетых!

Не только весь строй жизни был построен так, чтобы
блюсти нравственность, но и одежда являлась неизбежной преградой на пути порока,
ведь на девушке было надето до пятнадцати слоев нижних сорочек, юбок, лифов и
корсетов, избавиться от которых она не могла без помощи горничной. Даже если
предположить, что ее кавалер был искушен в женском белье и мог ей помочь, то
большая часть свидания ушла бы на избавление от одежды и затем натягивание ее
вновь. При этом опытный глаз горничной мгновенно увидел бы неполадки в нижних
юбках и сорочках, и секрет все равно был бы раскрыт.

Месяцы, а то и годы проходили в викторианское время
между зарождением симпатии друг к другу, начинавшейся с подрагивания ресниц,
робких взглядов, чуть дольше задержавшихся на предмете интереса, вздохов,
легкого румянца, частого сердцебиения, волнения в груди, и решающим объяснением.
С этого момента все зависело от того, нравился ли претендент на руку и сердце
родителям девушки. Если нет, то ей старались подобрать другого кандидата,
отвечающего основным критериям того времени: титул, респектабельность (или
мнение общества) и деньги. Заинтересовав будущего избранника дочери, который мог
быть старше ее в несколько раз и вызывать омерзение, родители успокаивали ее
тем, что стерпится-слюбится. В такой ситуации привлекала возможность быстро
овдоветь, особенно если супруг оставлял завещание в ее пользу.

Если девушка не выходила замуж и жила с родителями, то
чаще всего она являлась пленницей в собственном доме, где к ней продолжали
относиться как к несовершеннолетней, не имевшей собственного мнения и желаний.
После смерти отца и матери, наследство чаще всего оставлялось старшему брату, и
она, не имея средств к существованию, переезжала жить в его семью, где всегда
ставилась на последнее место. Слуги обносили ее за столом, жена брата ею
командовала, и опять она оказывалась в полной зависимости. Если не было братьев,
то девушка, после того как родители оставляли этот мир, переезжала в семью
сестры, потому что считалось, что незамужняя девушка, даже если она взрослая, не
способна сама о себе позаботиться. Там было еще хуже, так как в этом случае ее
судьбу решал деверь, то есть чужой человек. При выходе замуж женщина переставала
быть хозяйкой собственных денег, которые отдавались за нее в приданое. Муж мог
пропить их, прогулять, проиграть или подарить любовнице, и жена даже не могла
его упрекнуть, так как это бы осудили в обществе. Конечно, ей могло повезти и ее
любимый муж мог быть удачливым в делах и считаться с ее мнением, тогда жизнь
действительно проходила в счастье и покое. Но если же он оказывался тираном и
самодуром, то оставалось только ждать его смерти и бояться одновременно остаться
без денег и крыши над головой.

Если девушка во время танцев исчезала на 10 минут, то
в глазах общества она уже заметно теряла свою ценность, поэтому сваха во время
бала неотступно вертела головой во все стороны, чтобы ее подопечная оставалась в
поле зрения. Девушки so время танцев сидели на хорошо освещенном диванчике или в
ряд поставленных стульях, и молодые люди подходили к ним, чтобы записаться в
бальную книжечку на определенный номер танца.

Два танца подряд с одним и тем же кавалером обращали
на себя внимание всех, и свахи начинали шептаться о помолвке. Три подряд было
позволено только принцу Альберту и королеве Виктории.

Однако все условности заканчивались там, где царила
бедность. Какой надзор мог быть за девушками, вынужденными зарабатывать на кусок
хлеба. Разве кто-то думал о том, что они одни ходили по темным улицам,
разыскивая напившегося отца, а на службе также никого не заботило то, что
служанка оставалась одна в комнате с хозяином. Нравственные нормы для низшего
класса были совсем иными, хотя и здесь главным считалось то, чтобы девушка сама
о себе позаботилась и не перешла последней черты.

Родившиеся
в бедных семьях работали до изнеможения и не могли противиться, когда, к
примеру, владелец магазина, в котором они служили, склонял их к сожительству. Не
могли отказать, зная даже, какая участь постигла многих других, работавших ранее
на том же месте. Зависимость была страшная. Отказав, девушка лишалась места и
была обречена потратить долгие недели, а то и месяцы в поисках нового. А если
последние деньги заплачены за жилье, значит, ей нечего было есть, она в любой
момент могла упасть в голодный обморок, но торопилась найти работу, иначе можно
было лишиться и крыши над головой.

А представьте, если при этом она должна была кормить
престарелых родителей и маленьких сестер! Ей не оставалось ничего иного, кроме
как принести себя в жертву ради них! Для многих бедных девушек это могло бы быть
выходом из нищеты, если бы не рождавшиеся вне брака дети, которые меняли все в
их положении. При малейшем намеке на беременность любовник оставлял их, порой
без всяких средств к существованию. Даже если он и помогал какое-то время, все
равно деньги кончались очень быстро, и родители, ранее поощрявшие дочь, чтобы с
помощью заработанных таким путем средств кормить всю семью, теперь, не получая
больше денег, позорили ее ежедневно и осыпали проклятиями. Все гостинцы, которые
она получила до этого от богатого любовника, проедались. Позор и унижение
ожидали ее на каждом шагу. Устроиться на работу беременной женщине было
невозможно — значит, она оседала лишним ртом на шее и так бедной семьи, а после
рождения ребенка оставались постоянные заботы, кто будет смотреть за ним, пока
она зачемодится на работе

Еще хуже было положение бедного незаконнорожденного
дитяти, еще не понимая слова незаконнорожденный, он уже знал, что оно имеет
постыдное значение, и всю жизнь не мог отмыться от грязи.

Мистер Уильям Уайтли склонял к сожительству всех своих
продавщиц и бросал их, когда они беременели. Когда один из его
незаконнорожденных сыновей вырос, то, испытывая к отцу жгучую ненависть, однажды
пришел в магазин и застрелил его. В 1886 году лорд Кзрлингфорд написал в своем
журнале, после того как прошел после ужина по одной из главных улиц Мэйфэр:
«Странно идти через ряды женщин, в молчании предлагавших свои тела проходившим
мужчинам». Таков был итог почти всех бедных девушек, которые, пользуясь
терминологией XIX века, «ввергли себя в пучину разврата». Жестокое время не
прощало тех, кто пренебрег общественным мнением. Викторианский мир делился
только на два цвета: белое и черное! Либо добродетельна до абсурда, либо
развратна! Причем к последней категории можно было быть причисленной, как мы
видели выше, всего лишь из-за неправильного цвета ботинок, из-за флирта на
глазах у всех с кавалером во время танца, да мало ли из-за чего молодые девушки
награждались клеймом от старых дев, что, сжав губы в тонкую ниточку, наблюдали
за молодежью на балах.